Загадки и тайны русской истории

Всего статей: 16

Блокадная муза Чехова

Этот рассказ о несбывшейся любви вышел из-под пера писателя в 1895 году. И с тех пор безответный вопрос его героя «Мисюсь, где ты?» заставляет сердца читателей биться сильнее, задевая заветные струны души, побуждая тосковать об исчезнувшей поэзии жизни. Вчитайтесь ещё раз в описание свидания художника и юной девушки, зябкой августовской ночью провожающей его до ворот усадьбы.
«Как трогательно прекрасны были её бледное лицо, тонкая шея, тонкие руки, её слабость, праздность, её книги! А ум? Я подозревал у неё недюжинный ум, меня восхищала широта её воззрений... я мечтал о ней, как о своей маленькой королеве, которая вместе со мною будет владеть этими деревьями, полями, туманом, зарёю, этою природой, чудесной, очаровательной, но среди которой я до сих пор чувствовал себя безнадёжно одиноким и ненужным.
– Останьтесь ещё минуту, – попросил я. – Умоляю вас.
Я снял с себя пальто и прикрыл её озябшие плечи; она, боясь показаться в мужском пальто смешной и некрасивой, засмеялась и сбросила его, и в это время я обнял её и стал осыпать поцелуями её лицо, плечи, руки.
– До завтра! – прошептала она и осторожно, точно боясь нарушить ночную тишину, обняла меня. – Мы не имеем тайн друг от друга, я должна сейчас рассказать всё маме и сестре... Это так страшно! Мама ничего, мама любит вас, но Лида!
Она побежала к воротам.
– Прощайте! – крикнула она...»
Больше, как помните, художник никогда не увидит свою избранницу. Так решит её старшая сестра, деятельная, убеждённая народница Лида, презиравшая пейзажиста за то, что он не учит грамоте крестьянских детей, не устраивает в деревне медпункты, не собирает деньги для погорельцев, не помогает страждущим.
Но в жизни Мисюсь никуда не увозили, и Чехов продолжал встречаться с ней, бывая в загородном доме (в 70 км от Москвы) её отца – известного издателя Вукола Лаврова, собравшего вокруг своего журнала «Русская мысль» лучших писателей того времени. В лавровском журнале были напечатаны многие рассказы Антона Павловича, в том числе и «Дом с мезонином». Писатель, в одном из писем назвавший Мисюсь своей невестой, в другом излагал свой взгляд на женитьбу: «Счастья, которое длится, продолжается изо дня в день с утра до вечера, – я не выдержу. Я обещаю быть великолепным мужем, подайте мне такую жену, которая, как луна, являлась бы на моём небе не каждый день!»
Таким и получится его брак с актрисой Художественного театра Ольгой Книппер: по настоянию врачей больной писатель будет жить в Ялте, его супруга – в Москве; как грустно шутил Антон Павлович – потому что бес вложил в него бациллы, а в неё – любовь к искусству. В одном из писем Ольга Леонардовна спрашивает мужа, как следует играть заключительную встречу Астрова с Еленой в «Дяде Ване» – он хватается за соломинку? горячо влюблён? Нет-нет, отвечает Чехов, «Елена нравится Астрову, она захватывает его своей красотой, но в последнем акте он уже знает, что ничего не выйдет, что Елена исчезнет для него навсегда – и он говорит с ней в этой сцене таким же тоном, как о жаре в Африке, и целует её просто так, от нечего делать».
Увлёкшийся Мисюсь Лавровой писатель, вероятно, тоже знал, что «ничего не выйдет».
Но, как позже напишет он Книппер, «тонкие душевные движения, присущие интеллигентным людям, и внешним образом нужно выражать тонко». В обширном эпистолярном наследии классика, где, кажется, собраны не только письма, но и все телеграммы, записки, нет ни одного обращения Антона Павловича к младшей дочери издателя. Остался лишь тонкий след пережитого чувства: весной 1899 года, уже после знакомства с будущей женой, писатель пришлёт Мисюсь с ялтинского берега голыш с нарисованным на нём южным пейзажем и припиской: «Сей камень, упавший с моего сердца, принадлежит Анастасии Вуколовне Лавровой. Антон Чехов. 99 14/ III».
Она всю жизнь будет хранить этот камешек вместе с другими чеховскими реликвиями – вторым голышом, на котором шутливо изображён тушью женский профиль и написано «А. В. Лаврова. Рис. Чехова», и подаренной ей Антоном Павловичем его фотографией с автографом. Эти вещи всегда находились на тумбочке возле её кровати. После смерти в блокаду Анастасии Вуколовны наследники передали их ялтинскому музею А. П. Чехова.
От Татьяны Григорьевны Дорошевской, внучки Лавровых, живущей в Петербурге, я узнала, что в 1930-е годы директор писательского Дома творчества, созданного в лавровской усадьбе и известного как «Малеевка», куда приезжала Анастасия Вуколовна, просил её написать воспоминания о Чехове. И она, в конце концов, что-то написала, но эти воспоминания в военные годы затерялись.
– Но вряд ли там было о личном, – прибавляет Татьяна Григорьевна. – Тема эта в семье не обсуждалась. Лишь однажды моя мама, вышедшая замуж за сына Лидии Вуколовны Григория, когда зашёл разговор о «Доме с мезонином», воскликнула, обращаясь к свекрови: «Неужели вы запретили сестре выйти замуж за Чехова?!» «Так он ещё не был в то время знаменитым писателем»,– ответила Лидия Вуколовна.
Из семейных преданий известно, что она ещё раз вмешалась в судьбу сестры – когда «Настин ухажёр» повёз в Сибирь крестьян-переселенцев, она послала с ним девушку, на которой тот там и женился. Один поручик, также ходивший в Настиных женихах, погиб в Первую мировую войну. Лидия Вуколовна сожалела, что сестра не без её участия осталась в конце концов одна.
– Зато у нас, внуков, были баба Лида и баба Настя, – подчеркнула Татьяна Григорьевна. – В довоенных записках бабы Насти могла быть, например, любимая семейная история о том, как Чехов, гостя у Лавровых, ловил рыбу в маленьком пруду возле дома. Вукол Михайлович выпустил туда одного-единственного карася. Приехавший вскоре Антон Павлович сразу заявил, что в пруду непременно должны быть караси. Там нет рыбы, уверял его хозяин, мой прадед. Но поутру писатель всё же взял удочку и отправился на рыбалку. Через некоторое время он торжественно принёс на кухню пойманного карася. Сёстры сообщили о происшествии отцу, но он велел не проговориться гостю, что тот поймал единственного выпущенного в пруд карася. Чехов был горд, что не ошибся, радовался улову.
Вукол Михайлович устраивал в своём московском доме обеды в честь писателя, о которых упоминает в мемуарах И. Н. Потапенко: «Домосед В. М. Лавров иногда ознаменовывал приезд Чехова из деревни чем-то вроде раута у себя дома. Это были бесконечно длинные, вкусные, сытные, с обычным возлиянием и достаточно весёлые обеды, многолюдные и речистые, затягивавшиеся далеко за полночь и носившие на себе отпечаток самобытности хозяина. Чехова они утомляли, и потому (однако ж единственно потому) он шёл на них неохотно, но личность В. М. Лаврова его сильно интересовала».
Называя Лаврова самородком «своей собственной складки», Потапенко пишет далее, что он был «человек, образовавший себя исключительно своими личными усилиями, отдавший состояние на литературу и затем весь ушедший в свой журнал “Русская мысль”». Будучи «в издательском деле купцом», Лавров прекрасно знал польский язык и был «несомненно, лучшим переводчиком польских авторов».
Вукол Михайлович мечтал, чтобы дочки пошли по литературной части, но Лида выбрала медицину. Настя некоторое время при отце работала в редакции «Русской мысли». Когда умерла мать, отец женился на Настиной подруге Соне; после смерти Вукола Михайловича в 1910 году она осталась жить в «доме с мезонином». Лида, выйдя замуж за инженера-строителя Дорошевского, переехала в Петербург, вскоре там поселилась и Настя. В советское время Анастасия Вуколовна работала воспитательницей в детском саду комбината «Красный треугольник». Она играла на фортепиано детям работников предприятия, производившего лучшие в стране галоши, водила малышей на прогулки, читала им книжки. Ещё до войны вышла на пенсию.
В своём рассказе Чехов нарисовал узнаваемый портрет сестёр Лавровых. «Тонкая, бледная, очень красивая, с целой копной каштановых волос на голове, с маленьким упрямым ртом, имела строгое выражение», – пишет он о старшей, Лиде, которой в жизни тогда было восемнадцать (она родилась в 1877 году, Настя – в 1879 году). «Это была живая, искренняя, убеждённая девушка, и слушать её было интересно». «Самая высокая и святая задача культурного человека, – говорит Лида художнику в произведении, – это служить ближним, и мы пытаемся служить, как умеем...» И такой она пройдёт по жизни. Будет учиться на Высших женских медицинских курсах, потом поедет на Алтай бороться с холерой, но станет не инфекционистом, а окулистом. Старшая дочь В. М. Лаврова была заместителем председателя всероссийского отделения Международной лиги защиты прав женщин (председателем отделения избрали Т. Л. Щепкину-Куперник). В 1910 году Лидия Вуколовна участвовала в работе международной социалистической конференции женщин в Копенгагене; на этом форуме Клара Цеткин предложила праздновать 8 марта Международный женский день...
У Л. В. Дорошевской было четверо детей, и она могла их оставлять на попечение сестры и мужа.
Настя всегда находилась рядом. Она не была изнеженной барышней. Вот какой её рассказ записала вошедшая в семью в 1929 году Евгения Павловна (мать Т. Г. Дорошевской): «В Поволжье был голод. Мы, учащиеся, собрали по подписке деньги и решили сами отвезти их голодающим. Деньги повезла я. В Заволжье я приехала в какую-то бедную татарскую деревню. Был поздний вечер, и для ночлега мне отвели большую, но совершенно пустую комнату без всякой мебели. Только на полу был ковёр. Я очень устала, поэтому завернулась в ковёр, положила под голову дорожную сумку и уснула. Проснулась утром... а вокруг меня сидят седобородые старцы. Я очень испугалась, думала, что они хотят меня убить, ведь со мной были деньги, а было мне всего пятнадцать лет. Но оказалось, что завернулась я в их молитвенный коврик, и они ждали, пока я проснусь, чтобы начать молиться».
В своих записках Евгения Павловна Дорошевская приводит также эпизод, рассказанный свекровью и её сестрой, который свидетельствует о решительном характере Мисюсь. В конце зимы 1901 года сёстры жили на курорте в Пярну, где Лида набиралась сил перед первыми родами. Накануне отъезда домой в Петербург, когда уже уложили вещи, начались роды. Анастасия Вуколовна так вспоминала о той ночи: «Выкупала я ребёнка, завернула в простынку, которую дала хозяйка пансионата, потом в Лидин тёплый платок, села в кресло с ним на руках и думаю: “Что же я буду с ним делать?”».
Через три дня сюда добралась их мать Варвара Николаевна, получившая телеграмму, но до её приезда жизнь сестры с новорождённым устраивала Анастасия. Это был её первый племянник, потом появятся ещё трое, и в судьбе каждого из них тётушка Настя будет принимать самое живое участие.
Летом 1919-го Лида с детьми отправилась к свёкру в Екатеринослав, позднее ставший Днепропетровском. Там заболела брюшным тифом, но выздоровела. События гражданской войны надолго задержали семью на Украине, и судьба Лидиных детей сложилась по-разному. Старший сын стал студентом Горного института в Киеве, дочь Наташа оказалась в обществе белых офицеров. Младшие же сыновья были пристроены пасти свиней.
Первым к тётушке Насте, оставшейся в Петрограде, босиком явился Гриша, потом нашёлся Сева. В 20-е годы Борис и Гриша фактически жили у тётки. Когда Борис решил вступить в брак с женщиной, которая была старше его на десять лет, мать категорически запретила юноше это делать. А тётушка Настя бросилась за ним – вытаскивать из петли...
– Разные у них были характеры, – рассказывает Татьяна Григорьевна, перебирая кипу выцветших фотографий. – Мой отец, тот самый «босоногий Гриша», не любил вспоминать гражданскую войну и разруху – лишь в четырнадцать лет он смог купить себе ложку. Папа ездил по пригородам и чинил электричество. Придёт время, и баба Настя будет помогать моим родителям растить меня с братом Андреем. Она продолжала жить в 3-й роте, то есть (по-новому) на 3-й Красноармейской, дом 10, но приходила к нам на улицу Писарева, когда мама болела, чтобы погулять с Андрюшей, которого называла «последней любовью». Было это перед войной, летом в деревне она занималась со мной русским языком...
Первой в блокаду умерла баба Лида – 21 декабря 1941 года. И хотя уже тогда хоронили в саванах, её отвезли на Волково кладбище в гробу. После этого баба Настя собрала всех нас и стала раздавать сбережённые с молодых лет украшения – веера, перчатки, кружева, – которые лежали в разных шкатулочках: «Это тебе, а это тебе…» Осенью 42-го баба Настя сломала ногу, попала в больницу. Там и умерла от голода в конце октября. Нас, детей, вывезли из города.
Дня за два до кончины бабушки её навестил мой папа, Григорий Дорошевский. Она отдала ему драгоценности, которые держала при себе: моей маме велела передать золотую брошь с чернью и серьги (эти вещи мама была вынуждена продать, чтобы купить нам еду), Андрею – свои часики, а мне – вот этот аграф из серебра, на золотой подкладке с 32 маленькими розочками, бриллиантами и жемчужинками. От бабы Лиды мне досталось колье венецианской работы с жемчугом и сапфиром и ваза венецианского стекла.
Они и вот эти фотографии – всё, что осталось от сестёр Лавровых. Когда мы вернулись в Ленинград из эвакуации, в Настиной комнате на 3-й Красноармейской улице уже жили чужие люди; никаких писем, бумаг – того, что составляет личный архив, не сохранилось... Поклониться ей мы ходим на братские могилы Пискарёвского кладбища».
Такова судьба сестёр Лавровых, описанных Чеховым в знаменитом рассказе «Дом с мезонином». И когда на глаза попадается ставшая крылатой чеховская фраза «Мисюсь, где ты?», в голове невольно складывается ответ: как где? – на Пискарёвском кладбище.

Эта и другая информация в интернете, на сайте: http://www.divesa.ru